Пепел и хитин
Губы девушки над ним изогнулись в холодной, торжествующей улыбке. Улыбке, которой Анна никогда не знала.
– Нет. – Голос был чистым, звенящим отголоском из прошлого, исполненным невыразимой муки и такой же невыразимой ярости. – Это месть.
Она дернула шарф в последний раз, с силой, вкладывая в это движение всю боль, весь страх, всю вину Анны и всю ярость Лизы. Что-то хрустнуло. Тело обмякло, голова безвольно откинулась на спинку дивана. Глаза остались открытыми, в них застыло удивление и запоздалый ужас узнавания. «Анна» смотрела на него еще мгновение, её дыхание было тяжелым, прерывистым. Потом медленно разжала пальцы. Шарф остался на его шее, яркое клеймо свершившегося возмездия. Тишина в комнате стала оглушительной, нарушаемая только тиканьем дешевых часов на стене да воем ветра за окном. В этой тишине всплыл образ: тихий шепот Анны, клятва, данная ушедшей сестре: «Я сделаю то, что ты не смогла. Я защищу маму. Я отомщу». Клятва была исполнена. Но какой ценой?
«Анна» отступила от дивана, её взгляд был пустым, выжженным. Она оглядела комнату, словно видела её впервые. Грязь, запустение, труп на диване с красным шарфом на шее. Законченный натюрморт отчаяния и смерти. Она подошла к окну, рывком сорвала грязное одеяло. Серый, безрадостный свет хлынул в комнату, высвечивая пылинки, пляшущие в воздухе. Она смотрела на улицу невидящими глазами. Ветер стих. Начинал накрапывать мелкий, холодный дождь. Где-то глубоко внутри, под слоем льда и пепла, шевельнулось что-то слабое, трепещущее – остаток Анны, погребенный под тяжестью вины и мести. Но голос Лизы, ставший её собственным голосом, был сильнее: «Теперь все кончено».
Она вернулась к телу. Осторожно, почти бережно, сняла красный шарф с шеи мертвеца. Сложила его аккуратно, словно это была самая ценная вещь на свете. Затем подошла к раковине на крохотной кухоньке, заваленной грязной посудой. Достала из кармана зажигалку. Чиркнула кремнем. Маленький огонек заплясал в полумраке. Она поднесла пламя к краю шарфа. Ткань неохотно затлела, потом вспыхнула ярким, оранжевым пламенем. Она держала его над раковиной, наблюдая, как огонь пожирает шерсть, как алые нити чернеют и рассыпаются пеплом. Запахло паленой шерстью – едкий, тошнотворный запах конца. Когда шарф догорел почти полностью, она бросила остаток в раковину. Пламя лизнуло эмаль и погасло. Осталась лишь горстка серого пепла.
И тут, в самом центре этой кучки праха, она увидела её. Маленькую, идеально сохранившуюся засушенную бабочку. Её крылышки, хрупкие, с замысловатым узором, переливались перламутром даже в тусклом свете. Целая. Невредимая. Символ Лизы, её сломанной, но теперь, возможно, обретшей покой души. «Анна» смотрела на бабочку, и на её лице впервые за долгое время появилось что-то похожее на выражение. Не улыбка, нет. Скорее, глубокая, всепоглощающая усталость. Она медленно повернулась и пошла к двери. Вышла из квартиры, не оглядываясь. Спустилась по скрипучим ступеням, вышла из подъезда под холодные капли дождя. Дождь смывал следы на асфальте, но не в душе. Фигура в темной куртке удалялась, растворяясь в серой пелене дня, оставляя за собой лишь пустоту и неразрешенный вопрос. Бабочка в пепле так и осталась лежать в грязной раковине, хрупкий символ покоя, обретенного слишком высокой ценой.