Гетерохромия
Семён сидел на коньке совсем уже ветхой, отжившей своё избы с восхищением, будто впервые в жизни наблюдая за чистым звёздным небом. Безоблачные вечера, когда небесные светила всей своей бесконечной россыпью проявлялись на тёмном полотне небосвода, были любимым его временем. Ибо ничто так не наталкивает на рассуждения о собственной ничтожности и тленности всего сущего, как созерцание этих, казалось бы, небрежно рассыпанных чьей-то величественной и неуклюжей рукой «алмазов». Если смотреть отсюда, с земли, то кажется, что каждая звёздочка не одинока, что она согревает теплом своих соседей, но на самом деле каждый из этих сказочных самоцветов абсолютно один на бесконечно большом расстоянии, а свет многих из этих красавиц только-только дошёл до нашего взора, хотя сам его источник давным-давно погас, прекратив своё существование. Так и Семён был абсолютно одинок, давно перестав жить. Возможно, именно это его так и привлекало в звёздах, заставляя каждый вечер подниматься на крышу и наблюдать за весёлым перемигиванием в тёмной космической бездне. Возможно, то, что Семён и сам стал частью бесконечности, заставляло его мечтать о нескончаемых высотах, где он сможет обрести долгожданный покой. Он не верил ни в ад, ни в рай, но очень хотел оказаться среди звёзд, коснуться одной из них и, сгорая в этом прекрасном свете, наконец раствориться в звёздную пыль.
От мечтаний его отвлёк рёв моторов, разрывающий ночную тишину и возвращающий звуки жизни в совсем уже мёртвое село.
— Люди-люди-люди-люди… — Семён покачал головой. — И что с вами не так, люди? Чего вам зимой дома не сидится-то? — недовольно проворчал Семён, подняв голову к небу, хотя настрой на философские рассуждения уже пропал.
На самом деле, он был даже рад тому, что в его владения забрёл хоть кто-то. Тут давно, наверное, с самих девяностых, никто не появлялся, если не считать совсем залетных и незнающих, люди поосведомленнее тут не появлялись. Охотники с грибниками и те старались обходить это селение за пару километров, такая вот репутация была у этой затхлой деревушки, которую Семён считал своим домом. Конечно же, в этой репутации отчасти виноват он сам, он ведь тут буйствовал не хуже нечисти какой, и совсем даже недавно, по его собственным меркам, Семён был довольно свирепым духом и, наверное, даже убил бы кого-нибудь, если бы не Люба…
Как только в подкорке зародилась мысль о любви всей его недолгой жизни, Семён снова провалился в воспоминания, совсем переставая замечать явно приближающиеся снегоходы.
Семьдесят третий год: Люба приехала на вокзал в райцентр проводить его, своего любимого, на службу. Она обещала дождаться, обещала стать его женой.
Письма, слова любви, приятные сны о новой семейной жизни – всё это придавало Семёну сил на преодоление всех тягот солдатской жизни, однако потом всё резко прекратилось. Люба просто пропала. Мать ни слова о ней не говорила, будто бы Любы и вовсе никогда не существовало, а больше Семёну спросить было не у кого – немногочисленные его друзья тоже отправились отдавать долг родине. И только когда Семён уже собирал вещмешок в дорогу домой, он получил письмо, в котором мама наконец рассказала ему про Любу, про то, что та сначала пропала из села, а после вернулась и стала жить с Колькой – местным маргиналом и бывшим зеком, который загремел на нары, когда Семён еще был ребёнком, а вернулся в село вскоре после убытия его, Семёна, на службу. Мама не знала, что держало Любу рядом с таким человеком, ведь мало того, что он был гораздо старше, так еще и явно её поколачивал. Мать пыталась заговорить с Любой, но та вечно уходила от разговора фразочками по типу «люблю я Николая, люблю!» и извинялась перед Семёном. А потом Люба снова пропала, видимо, устав от побоев сожителя. И уехала она, скорее всего, далеко, потому что не вернулась даже на похороны матери, а может, и не знала она о беде эдакой, ведь уехала неизвестно куда, и весточку ей послать не представлялось возможным.
Семьдесят пятый год: Семён вернулся домой, выпил с отцом за встречу, поцеловал мать и пошел искать Кольку, несмотря на уговоры матери остаться дома, на явное неодобрение отца. Родительское сердце, видимо, что-то чувствовало.
От мечтаний его отвлёк рёв моторов, разрывающий ночную тишину и возвращающий звуки жизни в совсем уже мёртвое село.
— Люди-люди-люди-люди… — Семён покачал головой. — И что с вами не так, люди? Чего вам зимой дома не сидится-то? — недовольно проворчал Семён, подняв голову к небу, хотя настрой на философские рассуждения уже пропал.
На самом деле, он был даже рад тому, что в его владения забрёл хоть кто-то. Тут давно, наверное, с самих девяностых, никто не появлялся, если не считать совсем залетных и незнающих, люди поосведомленнее тут не появлялись. Охотники с грибниками и те старались обходить это селение за пару километров, такая вот репутация была у этой затхлой деревушки, которую Семён считал своим домом. Конечно же, в этой репутации отчасти виноват он сам, он ведь тут буйствовал не хуже нечисти какой, и совсем даже недавно, по его собственным меркам, Семён был довольно свирепым духом и, наверное, даже убил бы кого-нибудь, если бы не Люба…
Как только в подкорке зародилась мысль о любви всей его недолгой жизни, Семён снова провалился в воспоминания, совсем переставая замечать явно приближающиеся снегоходы.
Семьдесят третий год: Люба приехала на вокзал в райцентр проводить его, своего любимого, на службу. Она обещала дождаться, обещала стать его женой.
Письма, слова любви, приятные сны о новой семейной жизни – всё это придавало Семёну сил на преодоление всех тягот солдатской жизни, однако потом всё резко прекратилось. Люба просто пропала. Мать ни слова о ней не говорила, будто бы Любы и вовсе никогда не существовало, а больше Семёну спросить было не у кого – немногочисленные его друзья тоже отправились отдавать долг родине. И только когда Семён уже собирал вещмешок в дорогу домой, он получил письмо, в котором мама наконец рассказала ему про Любу, про то, что та сначала пропала из села, а после вернулась и стала жить с Колькой – местным маргиналом и бывшим зеком, который загремел на нары, когда Семён еще был ребёнком, а вернулся в село вскоре после убытия его, Семёна, на службу. Мама не знала, что держало Любу рядом с таким человеком, ведь мало того, что он был гораздо старше, так еще и явно её поколачивал. Мать пыталась заговорить с Любой, но та вечно уходила от разговора фразочками по типу «люблю я Николая, люблю!» и извинялась перед Семёном. А потом Люба снова пропала, видимо, устав от побоев сожителя. И уехала она, скорее всего, далеко, потому что не вернулась даже на похороны матери, а может, и не знала она о беде эдакой, ведь уехала неизвестно куда, и весточку ей послать не представлялось возможным.
Семьдесят пятый год: Семён вернулся домой, выпил с отцом за встречу, поцеловал мать и пошел искать Кольку, несмотря на уговоры матери остаться дома, на явное неодобрение отца. Родительское сердце, видимо, что-то чувствовало.