Родной дом. Часть 1
Мои руки в крови. Папа прижал маму к стене. Ее шея как будто гвоздем прибита его железной рукой. Во второй он держит нож. Мама уже не может сопротивляться, ее тело послушно принимает все удары ножом, оно двигается как маятник под ее головой. Папа продолжает скулить ей на ухо: «Это не я, понимаешь, она меня заставила». Я застыл под напором необъятного ужаса, не способный двигаться. Папа отпускает ее шею. Уже не разобрать, где на стене мамина кровь, а где ее тело. Они вместе бесшумно стекают на пол. Крики людей на улице выводят меня из ступора. Я вижу, как они танцуют и радуются под нашими окнами. Папа поворачивается ко мне, задыхаясь, он бормочет: «Максим, не беги, так будет лучше для всех нас». Папа пытается подойти ко мне, ноги не слушаются его, за каждый шаг он начинает бороться. За спиной у него появляется она, на ее мертвом лице появляется широкая улыбка. Она смотрит на меня, я вижу радость в ее красных глазах. Она начинает толкать папу в мою сторону, помогает ему достать меня. Расстояние между нами начинает сокращаться. Люди кричат, за окном вопли радости и всеобщего счастья. Рука с ножом зависает надо мной.
Я проснулся с криком. Многие годы мне не снилась та ночь. Я думал, что бесконечные клиники с психологами давно растворили воспоминания о ней. Я жадно сделал несколько глотков воды, сердце перестало бешено биться. Образы из сна начали постепенно забываться, и уже через несколько минут в голове остались лишь обрывки поблекших эмоций. Спустя столько лет воспоминания смешались с моей фантазией. По крайней мере, так мне твердили доктора. Я уже давно не пытаюсь разобраться в произошедшем той ночью. Я не знаю, что в ней правда, а что лишь плод воображения ребенка. Единственное, что в моей жизни напоминало о ней, это мои руки, испещренные дорогами шрамов.
Белые рубцы обвивали руки до предплечий, их линии шли вверх от ладоней, заворачиваясь и соединяясь в разных местах, как течение рек. В детдоме из-за них ко мне привязалось прозвище «Бархатные ручки». Детям было бесполезно запрещать называть меня так. Их очень веселило, что при каждом упоминании шрамов я бросаюсь в истерику. Из-за нервных срывов больницы стали для меня уже третьим домом. Мне нравилось то время. Вокруг были преимущественно такие же больные дети. В эти периоды я чувствовал себя причастным, как будто находился на своем месте. Но после месяцев умиротворения опять следовал детдом, опять издевательства детей, надменные взгляды воспитателей, нервный срыв, умиротворение на койке, и всё заново. С возрастом и эти дни отдыха исчезли из моей жизни. Больному ребенку почему-то легче сочувствовать, чем подростку, хотя у некоторых людей и на них хватает сердца. Со взрослыми и подавно другая история. По мере моего взросления я получал всё меньше сочувствия и всё больше ненависти.
Резкий удар в дверь выбил меня из раздумий о своей жизни.
«Ты что опять орешь по ночам, псих хренов!» – заорали под дверью. Это Зинаида Львовна, моя сожительница. Скорее всего, опять легла спать вместе с бутылкой водки. Сейчас она разбудит остальных жильцов коммуналки и свалит всё на меня. Среди звуков грубых ударов по моей двери я услышал, как в коридоре собираются люди. Первым, наверное, вышел Петр, работяга-грузчик, ему завтра на смену. Сейчас он будет выламывать мою дверь. И будто продолжая мои мысли, дверь содрогнулась от ноги соседа.
— Открывай быстро! — крикнул Петр сонным басом.
Еще удар, вместе с дверью уже затрясся пол комнаты.
— Открывай, я сказал!
Я спокойно повернул хлипкий замок.
— Как же ты достал ныть по ночам, ублюдок!
Я перевел взгляд за дверь, там уже стояла группа поддержки, команда быстрого реагирования на мои крики.
— Что ты орешь, мразь. Мне работать завтра. От твоих воплей по ночам все уже устали.
Я проснулся с криком. Многие годы мне не снилась та ночь. Я думал, что бесконечные клиники с психологами давно растворили воспоминания о ней. Я жадно сделал несколько глотков воды, сердце перестало бешено биться. Образы из сна начали постепенно забываться, и уже через несколько минут в голове остались лишь обрывки поблекших эмоций. Спустя столько лет воспоминания смешались с моей фантазией. По крайней мере, так мне твердили доктора. Я уже давно не пытаюсь разобраться в произошедшем той ночью. Я не знаю, что в ней правда, а что лишь плод воображения ребенка. Единственное, что в моей жизни напоминало о ней, это мои руки, испещренные дорогами шрамов.
Белые рубцы обвивали руки до предплечий, их линии шли вверх от ладоней, заворачиваясь и соединяясь в разных местах, как течение рек. В детдоме из-за них ко мне привязалось прозвище «Бархатные ручки». Детям было бесполезно запрещать называть меня так. Их очень веселило, что при каждом упоминании шрамов я бросаюсь в истерику. Из-за нервных срывов больницы стали для меня уже третьим домом. Мне нравилось то время. Вокруг были преимущественно такие же больные дети. В эти периоды я чувствовал себя причастным, как будто находился на своем месте. Но после месяцев умиротворения опять следовал детдом, опять издевательства детей, надменные взгляды воспитателей, нервный срыв, умиротворение на койке, и всё заново. С возрастом и эти дни отдыха исчезли из моей жизни. Больному ребенку почему-то легче сочувствовать, чем подростку, хотя у некоторых людей и на них хватает сердца. Со взрослыми и подавно другая история. По мере моего взросления я получал всё меньше сочувствия и всё больше ненависти.
Резкий удар в дверь выбил меня из раздумий о своей жизни.
«Ты что опять орешь по ночам, псих хренов!» – заорали под дверью. Это Зинаида Львовна, моя сожительница. Скорее всего, опять легла спать вместе с бутылкой водки. Сейчас она разбудит остальных жильцов коммуналки и свалит всё на меня. Среди звуков грубых ударов по моей двери я услышал, как в коридоре собираются люди. Первым, наверное, вышел Петр, работяга-грузчик, ему завтра на смену. Сейчас он будет выламывать мою дверь. И будто продолжая мои мысли, дверь содрогнулась от ноги соседа.
— Открывай быстро! — крикнул Петр сонным басом.
Еще удар, вместе с дверью уже затрясся пол комнаты.
— Открывай, я сказал!
Я спокойно повернул хлипкий замок.
— Как же ты достал ныть по ночам, ублюдок!
Я перевел взгляд за дверь, там уже стояла группа поддержки, команда быстрого реагирования на мои крики.
— Что ты орешь, мразь. Мне работать завтра. От твоих воплей по ночам все уже устали.